Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

управлявшая посредством вече (Там же. С. 26–28). В итоге мы видим по вышеперечисленным показателям «двухуровневое государство», но с сильным «креном» в сторону «корпоративно-эксплуататорского», так как «нижний» уровень власти хотя и сохраняется, но не имеет общих функций[158], источников дохода и линий отношений с «обществом», с «верхним» уровнем. Между двумя уровнями власти фактически (за исключением гипотетического использования русской дани правителями «славиний» в своих фискально-идеологических целях) нет связующих их политико-экономических интересов. Некоторый запас прочности такому государству придавало наличие «третьей силы» — «внешней Росии» и Новгорода (или «Словен») в особенности, но оно не могло быть долговечным, базируясь лишь на военном превосходстве, внешних успехах и разрозненности «славиний» перед «Росией». Этот факт интуитивно подметил еще Н.М. Карамзин: «тишина… опасна для воинственной державы (Олега)» (Карамзин, 1989. С. 103), которая должна доказывать свое право на власть посредством регулярной демонстрации военного превосходства и получения богатств из-за ее рубежей.

Анализ территориального устройства, типов внутренних конфликтов (между «ровнями», между родами, претендующими на власть в «верхнем» уровне) и дуализм языческого «идеологического обеспечения» власти («варяжская» и «Полянская» легенды) также свидетельствуют в пользу «двухуровневости» «варварского», переходного между отдельными «вождествами» и ранней государственностью, «государства» на Руси. Среди ее территориального окружения ближайшими типологическими аналогиями служат Болгария VIII в., отчасти Хазарский каганат и даже Венгрия X в., но нет никакой близости с Византией, что и понятно, учитывая гигантский стадиальный и идеологический разрывы. Северо— и среднеевропейские модели дают аналогии скорее в «общественном», чем политическом аспектах. Схожи лишь положение и «образ» верховных правителей: славянского князя-судьи патриархальных времен и конунга эпохи викингов, их отношения с остальными представителями «нижнего» и «верхнего» уровней власти, взятыми по отдельности, но не между ними и «обществом». В территориально-политическом плане положение «Росии» (внутренней) лишь отчасти напоминает ситуацию со Свитьодом внутри Швеции.

В целом мы имеем синкретичную, достаточно редкую и оригинальную (особенно с учетом тенденции к городам-государствам на Северо-Западе) модель государственности переходного периода. Модель не классическую, но все же наиболее близкую в итоге к «двухуровневой» ее форме, хотя имеющую более случайные и частные аналогии (в механизмах образования, некоторых функциях, деталях территориальной структуры, некоторых сторонах идеологического обоснования власти) с корпоративно-эксплуататорской формой государственности и такими конкретными и оригинальными, синхростадиальными Руси эпохи «варварского государства», потестарно-политическими образованиями, как расширившиеся ранние (земледельческие) города-государства («мегаобщины»), а также «Империя ацтеков» и Бенин (средней ступени своего развития). В дальнейшем именно эти черты имели перспективы развития в пределах «Господина Великого Новгорода» и отчасти — Пскова, хотя они и были порождены иными социально-политическими, хозяйственно-экономическими и природно-географическими условиями.

Образно «империю Рюриковичей» конца IX — середины X в. можно сравнить с древом, ствол которого составляет Среднее Поднепровье от Витичева до Любеча, а ветви протянулись по пути «полюдья» через Гнёздово — Смоленск и Подесенье (Шестовицы — Чернигов) до Полоцка — Изборска — Пскова, Новгорода (Рюрикова городища), Ладоги, Алаборга — Белоозера, Сарского — Ростова, Тимерево, Мурома, составляя на Севере достаточно густую крону. Корни, питающие древо соками «доходов», протянулись в южные «славинии», а наиболее длинные достигали Каспия и Царьграда.

Кризис «двухуровневости» в 40-х гг. X в. и его стадиально — типологические аналоги

«Двухуровневость» присуща в основном переходному периоду между «вождествами» и «ранним государством». Встречается она и на этапах зрелой государственности, при завоевании друг друга чаще разностадиальными организмами: «вождеством» Македонии — «перезрелых» восточных держав; «вождествами» Литвы — части раннефеодальных (или просто раннегосударственных) русских земель; военно-духовной феодально-иерархической общиной меченосцев и церковью — «вождеств» латгалов, при сохранении на некоторое время «нижнего» уровня власти.

Но при стадиально более раннем (этапа «большого переходного периода») оформлении «двухуровневости» (Болгария, Хазария, инки, ацтеки) переход к новому этапу (раннегосударственному) должен сопровождаться кардинальной перестройкой не только отдельных элементов, но и всей формы государственности. В противном случае фактически неизбежна гибель конкретного потестарно-политического организма (или их объединения), во всяком случае, как единого целого.

Фиксация и сакрализация старой формы на новом этапе в Хазарии — одно из наглядных тому свидетельств. «Государство» ацтеков погибло именно потому, что сохранившие «автономию» суборганизмы (неацтекские протогорода-государства и «вождества») перешли на сторону новых завоевателей в борьбе со старым «верхним» уровнем власти. Болгария и держава инков перестроились, но каждая своим путем. То же случилось и с Древнерусским государством (трансформация системы власти), хотя в конце правления Игоря Старого оно и оказалось на грани распада.

Никаких существенных и обоснованных состоянием достаточно многочисленных, достоверных и однозначных источников разногласий по поводу данных событий в историографии не наблюдается. Единственная неясность, связанная с «Документом Шехтера», — это вопрос о главе неудачного похода 941 г. и его судьбе. Но и обозначенное противоречие данного источника, русских летописей и византийских хроник снимается, если обратиться к версии не ПВЛ, а указаниям автора «Начального свода», измененным в ПВЛ и более согласованным с данными византийских источников («Продолжатель Амартола»), «И посла князь Игорь на реки вой Русь скыдей 10 тысяч» (НПЛ. Л. 30 об.), то есть сам в походе этот князь не участвовал. В ПВЛ же он возглавил это неудачное предприятие, появляется здесь и описание сухопутного сражения под Авидосом, в дополнение к известному морскому эпизоду с «греческим огнем».

Если принять описание «Начального свода» и тех византийских источников, которые использовал его автор, то вполне можно допустить, что поход 941 г. возглавлял некий Х-л-гу, в котором видят Олега — воеводу Игоря или, предположим, новгородского (до Святослава) или черниговского князя, но никак не Олега Вещего. Мы уже высказывали ранее в этой книге гипотетический вариант этимологии этого имени — Улеб, князь, судьба которого была неясна к моменту отправки послов для подписания мира с греками (конец 944 г.), когда его лицо представляла жена Сфандра. В этом случае снимается и недоумение по поводу отхода разбитого русского флота (или его части) не к Днепру, «а к Киммерийскому Боспору» (Лев Диакон, 1988. С. 57). Последний факт объясняет сообщение «Документа Шехтера» о том, что Х-л-гу «бежал… и постыдился вернуться в свою страну, а пошел морем в Персию (нападение на Бердаа в 943 г.). И пал там он и весь стан его» (Коковцов, 1996. С. 615). Впрочем, в научный оборот введена и точка зрения о неверном в этом аспекте прочтении «Истории» Льва Диакона (Карышковский, 1960. С. 42).

Некоторое противоречие состоит в том, что, по Льву Диакону, уцелел лишь десяток лодок, но это может быть «гиперболой наоборот», вполне допустимой по контексту источника, так как передается текст послания Иоанна Цимисхия для «вразумления» Святослава на примерах печальной участи его отца, «презревшего клятвенный договор» (Лев Диакон, 1988. С. 57), и объяснимой с точки зрения стиля (антитеза «10 000 судов» — десять лодок). Впрочем, из сообщения Ибн